О медиагруппе |Продукты и услуги
Онлайн конференция

Финалисты пятого сезона Национальной премии "Большая книга"

Недавно окончила свою работу 23 московская международная книжная выставка. Заметной частью ее программы стала встреча финалистов пятого сезона Национальной премии "Большая книга" с читателями. Во встрече приняли участие: Андрей Балдин ("Московские праздные дни"), Павел Басинский ("Лев Толстой: бегство из рая"), Борис Евсеев ("Евстигней"), Олег Зайончковский ("Счастье возможно: роман нашего времени"), Роман Сенчин ("Елтышевы"), Асар Эппель ("Латунная луна"). Итоги крупнейшего книжного форума страны, и особенности пятого сезона Национальной премии "Большая книга" обсуждал с читателями РИА-Новости Борис ЕВСЕЕВ.
Ответы на вопросы
Ващенко Геннадий:

1.В начале и в конце романа "Евстигней" у Вас описано, как исполняют оперу Евстигнея Фомина". Я что-то музыку его нигде не слышал. Есть она или нет? Отсюда второй вопрос: 2.Мне всё-таки кажется, что все лучшие композиторы были в России в 19 веке. А у Вас - век 18-й. Там не так интересно... Не лучше ли писать о проверенных историей людях (как, например, Басинский о Толстом)?

Борис Евсеев:

Музыка Фомина – есть! И это великая музыка. Полностью сохранилось четыре оперы и один хор. Некоторые оперы дошли в отрывках и оркестровых партиях. Совсем недавно в Большом зале Московской консерватории на концерте лауреатов Фонда "Русское Исполнительское Искусство" Василий Лановой читал с оркестром отрывок из мелодрамы Фомина "Орфей". Слушателей музыка Фомина ошеломила. Это был настоящий "культурный шок". А ведь в Большом зале консерватории собираются люди многое на своем веку слышавшие. Кстати, и при жизни о музыке Фомина - сравнивая её с музыкой других композиторов той эпохи -писали, что он их "помрачил совершенно" (это документ!). Вообще для меня сейчас, 18 век гораздо интересней 19-го. На краях этого века стоят две великие фигуры – Петр и Павел. Из Павла Первого сделали карикатуру, посмешище. А ведь это человек, который (не задуши его подданные) собирался осуществить в России целый свод реформ, которые, на мой взгляд, могли бы устранить причины возникновения революции 1917 года. Я сказал о Павле неслучайно. Павел Первый - не "русский Гамлет", а русский гений! Да, он не такой "проверенный" человек, как матушка Екатерина. Однако на поверку-то и выходит: для того, чтобы разобраться в извивах российской истории, сейчас самое время обратиться к людям "непроверенным", засыпанным мусором, заваленным ненужными словесами истории. Я думаю, именно такой подход сейчас продуктивен. Ну а бесконечные перепевы давно известных событий, - они мало чему нас учат, дают мало "пищи" уму и сердцу.

Людмила:

Здравствуйте. Мне хочется задать вопрос, который косвенно всё же связан с книгами и ярмарками: "Сейчас у нас в обществе спорят - есть профессия "писатель" или нет. Вы живете на гонорары или ещё где-то работаете"? Если вы заболеете, кто вам оплачивает больничный? Заранее благодарна за ответ.

Борис Евсеев:

Больничные мне уже давно никто не оплачивает. Да я как-то и не привык их брать. Что же касается профессии писателя, то ее действительно у нас сейчас нет. Закон о статусе творческого работника не принимают, и, думаю, в ближайшие годы не примут. Зачем какие-то профессиональные писатели? У нас ведь любой "думец" или крупный чиновник лучше любого писателя строчит! "Литературные негры", пресс-секретари давно заменили писателей в сознании крупных чинуш. Писателей власть боится и тайно их ненавидит. На гонорары писателю, создающему качественному литературу, тоже жить невозможно. Поэтому, я работаю. Веду мастер-класс прозы и читаю лекции о современном русском рассказе в Институте журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). На жизнь едва хватает. Однако я всё равно предпочитаю честную бедность – бесчестным играм с литературой! Я не раз отказывался брать большие гонорары, которые были обещаны за то, чтобы написать книгу за другого человека. Я отказываюсь от криминально-выгодной беллетристики, которую обещали и обещают хорошо оплатить. Да, государство не считает меня и многих других профессиональными писателями. Но я-то себя считаю таковым! Говорят: писательство - это судьба. Так вот: я хочу, чтобы эта судьба была судьбой профессионала!

Александра:

У Вас есть муза?

Борис Евсеев:

Да, это проза.

Татьяна:

Я была на Ярмарке на автограф-сессии. Вы не только подписали, но и подарили несколько книг романа "Евстигней" читателям. Вечером, "гуляя" по интернету, посетила сайт "Большой книги" и просто опешила: эти счастливчики – члены жюри!!! У них что, нет до сих пор книг финалистов?

Борис Евсеев:

Нет именно моих книг. Как объяснили в службах премии, нет возможности разослать их членам жюри. Здесь необходимо пояснение: роман "Евстигней" попал в финал "Большой книги" в рукописи. Книгой вышел в 20-х числах июля этого года. Тогда же в количестве 100 экземпляров был бесплатно доставлен в штаб-квартиру "Большой книги". Но воз и ныне там! Иногда мне даже хочется наняться в эту почтенную организацию курьером. Может, тогда Евстигней Фомин, обделённый вниманием и при жизни, и после смерти, дойдёт до членов жюри. Ведь с электронными версиями подавляющее большинство интеллигентных, накрепко связанным с "кодексом" книги читателей – просто не хочет иметь дела!

Милослава:

Есть ли какие-либо типажи, которые кочуют по вашим произведениям? Как бы вы отнеслись к серии книг, где герой один и тот же человек в разных временных рамках - от молодости до старости?

Борис Евсеев:

Кочующих типажей у меня нет. Я вообще думаю, что такие типажи – привилегия дешёвой беллетристики или криминального чтива. Множество судеб, множество реальных историй, людских радостей и трагедий теснятся рядом, стучат в мою дверь! Поэтому повторением одного и того же - времени заниматься нет. А вот герой, проживающий жизнь, от молодости до старости, у меня есть. И как ни странно – он уместился не в роман, а в рассказ. Рассказ называется "Живорез". Там герой, служивший под началом батьки Махно, доживает до времён сходных, до начала 90-х. Рассказ этот страшен. Но страшна ведь и сама жизнь человека, живущего "без божества, без вдохновенья"! Если вам попадется этот, изданный библиотечкой журнала "Огонёк" в 2008 году рассказ – прочтите: не ради славы, ради постижения жизни он написан.

Кирилл:

Всегда ли у вас получается воплотить задумку в произведение? Не получается ли так, что ваше творчество преобразовывает литературное произведение от задумки до финала до неузнаваемости?

Борис Евсеев:

Замысел – ценнее жизни! Замысел – иногда ценней овеществлённого слова! Он не обременён ложью и фальшью, не изуродован "злобой дня". Если ты правильно понял замысел и не добавляешь к нему досужих вымыслов - замысел войдет в фазу саморазвития и приведет к цели. Поэтому я стараюсь замыслы попусту не преобразовывать. Дать замыслу явиться на свет в первоначальном виде, а уже потом работать с текстом - вот мой принцип. Не замысел, не Всевышнего, не проблеск мысли надо редактировать. Надо редактировать текст. Тогда искажений и уничтожения замысла не будет.

Мария:

Кто он такой - рядовой российский писатель?

Борис Евсеев:

Задавленный судьбой, измученный литературными чиновниками, дезориентированный нашей кланово-партийной критикой, и, в общем-то, несчастный человек. Жить ему, рядовому, сейчас не легче, чем Акакию Акакиевичу Башмачкину! Так же как Акакий Акакиевич всю жизнь "строил" шинель, некоторые писатели у нас в российской провинции "строят" одну-единственную в их жизни книгу. Два года назад, составляя Антологию современной прозы для Союза российских писателей, я прочёл поразивший меня рассказ Олега Корнильцева "В тайге, возле города Воронежа". "Какая ошеломительная, мало в чём уступающая Виктору Астафьеву по уровню и напряжению души, вещь", - подумал я тогда. Заглянув же в биографию Олега Борисовича, был потрясён ещё больше: к семидесяти годам он смог издать только одну книгу! Так что, гоголевский Акакий Акакиевич, пожалуй, счастливей многих и многих нынешних провинциальных писателей.

Лера Рубакина:

Как вы считаете, какие книги хочется перечитывать? Что в них должно быть такого особенного?

Борис Евсеев:

Перечитывать хочется по-настоящему художественные, правдивые, честные и увлекательные книги. Если увлечь читателя один раз, - за ним последует и другой. Увлекательность – не значит развлекательность. Увлечь может сложнейшая философская идея или красота математической формулы. Здесь, кстати, вступает в силу закон: каждая вещь, каждая книга уже в самой себе содержит указания на тот стиль и те приемы, которыми она должна быть исполнена. Если учесть это, если не предаваться весьма распространённому писательскому чванству, не выкаблучиваться над своей же прозой, - вещь обязательно получится. А если получится, то, конечно, и увлечет.

Мариночка:

Если бы Вы не умели писать, то чем бы Вы занимались?

Борис Евсеев:

С шести и до 22 лет я занимался музыкой, играл на скрипке. Мне несколько раз снился один и тот же сон: будто я лишился языка и ослеп. В этом сне я вставал с постели, нашаривал в полной тьме футляр со скрипкой и играл, что помнил. Начинал играть – зрение и речь возвращались. Так что, если писательство окончательно ввергнет меня в нищету, наканифолю смычок, протру от пыли скрипку и после утренней порции прозы, начну, играя в подземном переходе, загребать деньги лопатой.

Григорий:

Как приходят в литературу?Знаете ли вы таких людей, которые пишут в стол, для себя? Или таких, в принципе, не бывает?

Борис Евсеев:

Я сам из таких людей! С начала 70-х и до начала 90-х я писал исключительно в стол: в советское время ни мои стихи, ни проза, ни эссе "не проходили". Во внутренних рецензиях их называли (цитирую): "искажающими советскую действительность", "заражёнными тлетворным духом русской религиозной философии". Что интересно: те, кто тогда эти рецензии писал, пишут сейчас – ровно противоположное! "В стол" писать, конечно, плохо. Но есть и два положительных момента: пишущий в стол, постепенно становится этакой глубоководной рыбой! То давление глубины, которое это "рыба" испытывает, делает ее почти неуязвимой для многих внешних воздействий. А вторая ценность – проходят годы, ты вынимаешь из стола старые рукописи и видишь, сколько там несовершенного, непрописанного. Если бы всё это ушло в печать – вряд ли ты к этому возвратился бы. А вот возвращение к текстам "из стола" – возможно и даже необходимо.

Людмила Владимировна:

Какие жанры вам интересны, в каких вы никогда и ни за что не будете себя пробовать?

Борис Евсеев:

Выбор жанра – это как выбор жены. Плох тот писатель, который так и не узнал своего жанра. У Михаила Михайловича Бахтина есть замечательное определение: "память жанра". Если эта память в вас не вспыхивает, и вы не понимаете, что пишете: роман, рассказ, новеллу – вас ждет неудача. В последнее время стало модно говорить о "внежанровой" литературе. Это не более чем уловка, а иногда упорное нежелание понять: жанры – не какие-то внешние рамки произведения. В жанрах – внутренние (и всечеловеческие) особенности создания литературного произведения. Мои жанры: рассказ-новелла, повесть-притча, в меньшей степени эссе. Далековат я от пьес, водевилей, эпопей и пятидесятистраничных лирических рассказов…

Марина Климко:

Скажите, талант безграничен или это строго лимитированное понятие для каждого человека и необходимы определенные условия, чтобы талант не иссяк?

Борис Евсеев:

Да, условия необходимы. Но создают их не политические партии и правительства, не цари и меценаты, не комитеты бедноты или профсоюзы. Создает сам художник. Если почву для таланта вовремя не взрыхлить – никакие деньги и премии не помогут.

Екатерина:

Последние Ваши книги, попадавшие в короткие списки премии "Большая книга" — "Лавка нищих" и "Евстигней" — вышли в издательстве "Время". Чем обусловлен такой выбор?

Борис Евсеев:

Я выбрал - "Время". "Время" - выбрало меня. Это одна из удач моей писательской жизни. Скажу честно: я сейчас не знаю более интеллигентного, и, скажем так, порядочного издательства в Москве. Руководители издательства Алла Гладкова и Борис Пастернак - очень знающие, с хорошо развитым книжным чутьём люди. Кроме того мне очень нравится, как оформляет книги "Времени" художник Валерий Калныньш, и как редактор Татьяна Тимакова – их редактирует. Кстати, отбор прозы у издательства строгий, иногда даже жесткий. Но я люблю отбор. Ведь искусство и есть: отбор ценного, отброс ненужного.

Леля:

Кто вы по натуре - оптимист, пессимист?

Борис Евсеев:

В высшем смысле – я оптимист. Я верю в бессмертие души. И не просто верю, а имею об этом "нелитературные" свидетельства. Правда, в повседневной жизни я нередко унываю: давит нужда, задыхаюсь, как все мы нынешним летом (а у меня нет и никогда не было дачи) от несбывшихся замыслов. Словом, если слегка перефразировать Осипа Мандельштама: "Жизнь уходит, на ходулях убегая". Больше всего меня "пессимизирует" вот что: успею ли всё, что задумал? Любовь и человеколюбие не дают мне ловко устроиться в жизни. Моя писательская судьба была искалечена в советское время, - но я это время продолжаю любить. В последние годы случались неудачи, возникали драматические ситуации, и здоровье не то… Но я люблю и нынешнее время. Когда-то давно я пытался свою натуру исправить. Потом понял: это бесполезно.

Наташа:

Вы согласны с тем, что писателем может быть только умудренный опытом человек?

Борис Евсеев:

Писатель, не имеющий разнообразного (не прикрытого защитной партийной плёнкой, не загороженного всякого рода красными и синими "корочками") опыта – вообще не писатель. Тот, кто не имеет "писательской судьбы" – не сможет сказать ничего ценного. Философия личного опыта – ценней и необходимей любой другой философии. Кстати. Современная проза и есть - новая философия новой России. Так иногда мне кажется.