О медиагруппе |Продукты и услуги
Онлайн конференция

Россия и русский язык: путешествие во времени

Вчера – Пушкин и Карамзин, сегодня – обитатели «Лавки нищих». Что можно увидеть, путешествуя по одной стране, но в разные эпохи? Как возможна наша страна – такая разная в прошлом и настоящем, и такая одинаковая своим величием и несчастьем? И куда придем мы, ведомые русским словом – к тому великому будущему или так и останемся обитателями «лавки нищих»? Над множеством вопросов своих читателей размышляли писатели, финалисты Национальной литературной премии «Большая книга» Борис ЕВСЕЕВ и Андрей БАЛДИН.
Вступительное слово, Борис Евсеев:
Добрый день, дорогие друзья. Мы с Андреем Балдиным рады приветствовать вас на нашей онлайн-конференции. Наша жизнь задает вопрос за вопросом, иногда мы получаем на них ошеломляющие ответы. То весьма умные, то очень глупые. Я думаю, что мы с Андреем Балдиным постараемся ответить на ваши вопросы честно и с какой-то долей писательского понимания нашего мира.
Вступительное слово, Андрей Балдин:
Добрый день, я должен добавить, что я художник, наполовину, наверное. Поэтому у нас будет еще художническое, архитектурное понимание. Потому что я архитектор еще к тому же.

Ответы на вопросы
Алексей Рябов:

Cкажите, пожалуйста, что Вас вдохновило для написания Ваших книг?

Андрей Балдин:

Я думаю, что меня вдохновило необычное зрелище, которое представляет собой наша страна. Зрелище не только визуальное, но и духовное, опосредованное. Мы прошли очень интересный перекресток 2000-го года. Точка, где нам открылась вся наша история, и наблюдение истории, этой панорамы исторической, наверное, меня и вдохновило на собирание своих книг. Я собираю свои книги из картинок и зарисовок, в том числе и словесных.

Борис Евсеев:

Петр Ильич Чайковский говорил: вдохновение не любит ленивых. Я старался слушать нашу речь и великий русский язык. А также старался понимать, что происходит в стране, и куда мы идем. О некоторых вещах и людях нельзя было не сказать. Вот они и попали в "Лавку нищих", мою книгу.

Сергей:

Какие произведения (Ваши или чужие) могли бы отметить как значимые для развития современного русского языка (в частности, Пелевин)?

Борис Евсеев:

Я бы отметил несколько иные произведения. В первую очередь, поразительное влияние на русский язык (оказываемое и сейчас) великой прозы Виктора Петровича Астафьева. Его уже нет с нами, но язык его произведений звучит, тревожит, направляет. У нас много замечательных писателей как, например, только что ушедший Василий Аксенов. Он оказал очень большое влияние на русский язык. Андрей Битов оказал влияние. Оказывают более молодые, такие, как Владислав Отрошенко, Афанасий Мамедов, ну я не буду всех перечислять, потому что кто-то может обидеться. Я вообще смотрю на литературу через язык. Если у писателя есть язык, у прозаика - он настоящий прозаик. Если нет - просто беллетрист. Стараюсь, чтобы в моих вещах язык всегда присутствовал.

Андрей Балдин:

Что касается на меня, то на меня оказывают влияние, и на русский язык оказывают влияние чтение исторических текстов. Нам открывается история во всем ее разнообразии, во всех ее противоречиях. Это зеркало, которое постепенно проясняется сейчас у нас перед глазами, оказывает, на мой взгляд, наибольшее влияние на развитие нашего национального сознания и, соответственно, литературы. Что касается Пелевина - я не могу назвать себя его горячим поклонником, он мне представляется скорее мастером аппликаций - создание некоего макета бумажного, мне, как архитектору, это понятно. Мне хочется заглянуть за эту бумагу, подальше. Поэтому я стараюсь читать историков. Кстати, они стали очень хорошо писать.

Денис:

Добрый день! Какую роль Вы отводите русскому языку в развитии русской национальной идеи? Какое произведение можете считать программным?

Борис Евсеев:

Еще несколько лет назад, примерно 10 лет назад это было, я для себя сформулировал: русский язык и есть русская идея. Приятно видеть свою мысль возвратившейся. Я об этом писал. Роль языка - неоценима в создании национального образа мира. Гумбольт говорил: язык не возникает в процессе истории, а как бы предпослан ей. То есть по сути у нас три творца истории нашей российской - Бог, человек и язык. Все остальное - вариации и комбинации трех этих слов. По поводу языка и произведения немножечко хочу назад уйти. Сильнейшее влияние на русский язык оказал и теперь оказывает Андрей Платонов. То, что он сделал в 20-м веке для русского языка, я надеюсь, как раз в нашем 21-м веке и будет наконец использовано. Читайте Чевенгур, Котлован, Джан, Ювенильное море. Там все богатство русского языка.

Андрей Балдин:

У меня отношение к русскому языку, наверное, более противоречивое, видимо, потому, что я художник. Русский язык - удивительное, волшебное устройство. Он может открыть нам мир. А может дымом волшебных слов закрыть его. И для меня, наблюдателя, русская история являет собой своего рода пульс, когда язык открывает русскому человеку мир и когда закрывает. На нашей стране, странице - Россию можно сравнить со страницей - взошло несколько урожаев языка, и всякий раз совершался этот пульс открытия мира и затем своеобразного заклеивания со всех сторон великолепными книжными страницами. Несколько раз на нашей почве вставал этот бумажный дом, и несколько раз разрушался. Для меня важнейшим актом, важнейшим произведением последних, наверное, нескольких веков, был перевод Библии на современный русский язык, который был произведен в начале 19-го века. Тогда русскому человеку открылся множенный мир, его сознание раскрылось. И синхронное с этим появление Пушкина как великого путешественника в пространстве языка мне очень понятно. Тогда начала строиться великая архитектура слова 19-го века. Но затем, видимо, закономерно произошел обратный процесс. Об этом писали "Вехи", сборник, вышедший в 1909 году. Авторы писали о том, что русское сознание закрылось этой говорящей бумагой, и нас ждет большая беда. Называлась точная дата, когда это произойдет - через 10 лет. Тогда, писали Вехи, эта бумажноголовая страна сгорит. И она сгорела. И все это - проделки языка, волшебного, воздушного, владеющего целиком нашим сознанием. Мне кажется, что драма сегодняшнего состояния заключается в том, что бумажное строение литературы разваливается. Мы пишем на обрывках, на плоских бумажках. Или на обоях. В доме, который уже развалился. Мне кажется, что сейчас пришло время для переосознания роли языка и серьезного воспоминания о Пушкине как великом бумажном архитекторе и о Евангелии, которое вдохновило его на это великое строительство.

Борис Евсеев:

Все, что сказал Андрей Николаевич, замечательно и правильно, но язык - это строитель, он строит нас. А вокруг него бегают краснобаи с листовками, это правильно. Троцкий, Бухарин, позже другие. Можно называть бесконечно. Однако язык их победил. Нужно развивать язык и участвовать в языкотворчестве. Безусловно, вспоминая все, от Слова о полку Игореве до Пушкина и дальше.

Арсений:

Прошлогодний успех Вашего, как я понимаю, соратника и единомышленника Рустама Рахматуллина как-то повлиял на Ваше решение участвовать в конкурсе "Большая книга"? Можно ли сказать, что метафизическое краеведение теперь в моде?

Андрей Балдин:

На первый вопрос ответить нетрудно - нет, я не задавался задачей пройти еще раз крестным путем Рустама. Это замечательный мыслитель, и литератор со своим глубоким и красивым языком. Я смотрю на эту ситуацию извне, на ситуацию словотворения, с большим сочувствием и надеждой. Выступил я на конкурсе просто потому, что у меня собралась книга из моих заметок, и я должен сказать большое спасибо "Большой книге", потому что они приняли эту рукопись в таком мешке, которую я принес за 5 минут до того, как закончился срок подачи. Мало того, что приняли, еще и прочитали очень серьезно и внимательно. Что касается моды на метафизическое краеведение, то если это так, я очень рад. Потому что это означает, что мы начали смотреть на свой край. У нас есть еще такое слово - краевидение. Это очень хорошо. Это означает, что язык открывает еще один глаз. И мы можем смотреть в объеме на нашу жизнь. Я очень жду, что у нас будет развиваться литература о путешествиях, во всех аспектах. Видящая литература. Россия сейчас много путешествует. Мы можем смотреть на себя снаружи и изнутри. Я очень надеюсь, что это новое зрение даст толчок для развития новой литературы, нового воплощения замечательного русского языка.

Сергей Торопов:

Здравствуйте! А почему все иллюстрации выполнены Вами? Вы не доверяете иллюстраторам? Или считаете, что только автор может точно отразить смысл текста в картинке? Спасибо!

Андрей Балдин:

Нет, не так. Я, как достаточно опытный профессионал, как раз, может быть, доверился бы иллюстратору, потому что он видит произведение со своей стороны и своими картинками добавляет ему воздуха. Но в данном случае эти заметки совершались вместе с рисованием, и поэтому я не мог их разделить. Просто сложил их в мешок. Потом поутюжил немного, получилась книга. Но мне хотелось бы, чтобы читатели видели расстояние между картинкой и текстом. Это тот воздух, который данной книге очень нужен.

Ирина Кольцова:

Добрый день! Большое ли влияние оказывает Ваше журналистское образование на творчество?

Борис Евсеев:

Моя жизнь сложилась так, что сначала я получил журналистскую практику, опыт. Только лет через 15 - образование. Дело в том, что в советское время меня ни к какому печатному органу не подпускали, это правда. Это касается и книг, и газет, и журналов. Поэтому в 1992 году, вдохновленный веком перемен, я пришел в Литературную газету без всякой, без малейшей протекции, не зная там ни одного человека, и сказал - я хочу у вас работать. На меня посмотрели как на сумасшедшего, но тем не менее отправили в командировку. После написания первого материала, который дали на целой полосе, меня сразу же взяли в штат в этой газете. Это был армянский материал, кровоточащий, тяжелый. Семь лет я ездил по всем точкам бывшего Советского Союза, я побывал во всех республиках, кроме Эстонии. Не буду их перечислять, их все знают. Ту практику, которую я получил, к сожалению, лет на 15 позже, чем нужно было, я воплотил в публикациях в Литгазете, а также в первой своей книге прозы, тоже вышедшей лет на 15 или 20 позже, чем хотелось бы. Она называлась "Баран". Так журналистика у меня соединилась с прозой. Я и нынешним журналистам посоветовал бы сперва получать практический опыт, а уж потом оформлять его как диплом.

Валентина Никонова:

Как вы думаете, изменился ли современный читатель? Можно ли сказать, что "нищих духом" стало больше?

Борис Евсеев:

Евангельское выражение "нищие духом" означает смиренные духом. А вот людей, которые хотят читать попсу и беллетристику, стало действительно гораздо больше. Серьезная литература требует серьезнейшей читательской отдачи. Читатель, который скользит по многим нынешним картонным страстям и фигуркам, вырезанным из нашей жизни, не получает ничего. Однако положение меняется. Также как оно изменилось лет 15-20 назад в Западной Европе, там были схожие процессы. Теперь возврат к серьезному чтению налицо. Три-четыре часа читал я свои рассказы в Германии, и ни один немец не ушел. Хотелось бы, чтобы и у нас, у наших читателей было больше терпения и больше стремления к серьезной, качественной литературе. Этим читатель поставит себя вровень с писателем, а такое партнерство выгодно и тому, и другому.

Андрей Балдин:

Я согласен с Борисом. В самом деле, сейчас мы видим засилье того, что можно было бы назвать одноглазым чтением, чтения одним глазом. К сожалению, на потребу такому чтению производится огромное количество неглубокой глянцевой развлекательной продукции, не могу назвать это литературой. Но я также надеюсь, что за этой радужной поверхностью происходит совсем другой процесс, процесс размышления и серьезного чтения. Мои встречи в библиотеках во время поездок и просто своих каких-то приключений дорожных говорят именно об этом - серьезные читатели есть, их стало меньше, к сожалению, но они есть. Беда в том, что есть эта глянцевая глупая перегородка, и на поверхности - попса в самом деле. Нужно искать глубину, прокалывать эти пузыри. И искать друг друга писателям и читателям.

Зоя:

Когда и как Вы начали писать?

Андрей Балдин:

Писать я начал давно, и это были подписи к картинкам, пояснительные записки к проектам. Но уже тогда стало ясно, что слово обладает фантастическим потенциалом пространства воображаемого, мысленного пространства. И эти опыты я продолжал довольно долго, рисование и подписывание картин. В середине 90-х годов, к моему изумлению, их начали печатать. Это были заметки о московских праздниках, все с картинками. Но постепенно текст стал брать свое и складываться в отдельные произведения-наблюдения. Теперь это сложилось в книгу.

Борис Евсеев:

Я начал писать в 8 лет, потом был долгий музыкальный перерыв, примерно до 21 года. Я играл на скрипке, и с каждым годом, играя, все больше думал. А потом вместо нот стал ставить на пульт книги. Играл автоматически, а читал не автоматически. Музыка уже не охватывала весь мир, и в 73-году, будучи студентом института имени Гнесиных, я каким-то странным рывком вдруг стал писать каждый день. Причем писал сразу прозу, на следующий день эссе, на следующий – стихи. Так оно до сих пор в моей жизни идет.

Илья Алексеев:

Добрый день! О чем Вы еще не написали, а очень хочется?

Борис Евсеев:

Мне хочется написать современную русскую сатирическую повесть, я уже начал ее писать. Просто хочется, мочи нет, ей-богу. Я стараюсь быстрее закончить роман, и как нетерпеливый любовник, я готов бросить предыдущую пассию и кинуться к новой.

Варвара Грагорьевна Смирнова:

Почему Вы всё-таки назвали книгу "Лавка нищих"? Ведь в книге есть и другие рассказы. А так получилось вызывающее название. Это Вы для продаваемости книги или тут что-то еще?

Борис Евсеев:

Что-то еще. Вся Россия сейчас - лавка нищих. В этом есть как и хорошее, так и очень дурное. Дурное - то, что мы получили жизнь нищую, бездарную, проходящую по углам, а иногда на помойках. Этого нет в Москве и Питере, но я много езжу по России, и там это есть. Тут уже затрагивался момент о нищих духом, я два слова скажу - что из положительного, хорошего в лавке нищих? Нищета - это смирение. Кого Бог возлюбит - того нищетою взыщет. И еще - нищета живет, богатство гибнет. В России нет и никогда не будет очень богатой и обеспеченной жизни. Отдельные богатые люди есть и будут, но интересно то, что народ наш в большинстве своем к богатству не очень-то и стремится. Жить бедно, но честно. Во всяком случае, жить достойно - вот что хочется народу. Много раз богатые дворцы, замки, состояния разрушались, а жизнь в России шла своим ходом, отметая в сторону безголовых коммунистов, посткоммунистов и других. Жизнь идет и не остановится. И во многом благодаря нашему народному смирению. Я большой противник революции - лучше бы их никогда не было. Но они еще могут быть, если мы сейчас не посмотрим внимательно на жизнь обездоленных. Если мы этого не сделаем, через несколько лет они обратят свой гнев на нас. Поэтому я считаю "Лавку нищих" своевременной книгой, и кстати, антикризисной. Да-да. Там в каждом рассказе находится выход из любого положения. Народ его всегда находил, и в войну, и в революцию, и во времена смут, и во времена безвременья.

Наталья Суслова:

Вы сами себя считаете больше художником или писателем?

Андрей Балдин:

Я считаю себя и тем, и другим, особенно теперь, когда попал в число номинантов премии, и довольно неожиданно. Но дело не в этом, я пошутил, конечно. Есть пространство, воздух между рисованием и письмом. Мы живем в пространстве. Дело не в одной проекции, а чтобы был этот воздух. Я считаю себя путешественником в пространстве мысли. Иногда рисую картинки, которые увидел в путешествии, иногда записываю мысли, что в этом путешествии родились.

Николай Федорович Агеев:

Уважаемые писатели! И правда, куда же мы по Вашему мнению все же дойдем - до великой России или будем прозябать в лавке нищих?

Борис Евсеев:

Прозябать не будем, все установится. Нужны умные правители и творчество народа. Тут надо понять, что мы имеем в виду под великой Россией. Если великие состояния или великие завоевания - то это не великая Россия. 19 век сделал культуру России великой. 20 век чуть пошатнул эту культуру, может быть, даже не чуть, но она устояла. Величие России в творчестве ее народа. Отъедьте хоть на 100 километров от Москвы, зайдите в любую деревню или маленький поселок - и вы увидите резные игрушки, расписные подносы, Медведевых и Путиных в виде матрешек, картины, словом, я не буду перечислять все. Кроме нищеты, у нас всегда была великая тяга к творчеству, культуре. Они и будут определять в 21-м веке нашу жизнь. Если, конечно, мы сумеем сохранить творческих людей, а не будем класть их под дорожный каток и потом в плоском виде подсовывать под дверь чиновникам.

Андрей Балдин:

Вопрос, на самом деле, драматический и очень актуальный. Мы на развилке. На развилке между эволюцией и революцией, скорее так. И к сожалению, наша традиция и это нынешнее оборачивание головы глянцевой бумажкой, слепота очень легко могут нас толкнуть к насилию. Начало века на дворе, для России это всегда серьезное испытание. Нужно думать и смотреть и снимать от глаз, отнимать этот глянец, и видеть, что мы на опасной развилке.

Виктория Сельверова:

В какой мере, по Вашему мнению, описываемая в книге традиция "паутинно-островного" или "вселенско-орбитального" устройства русского культурно-книжного пространства связана с историей русской системы культурной экспансии – основанием монастырей как узлов сети просвещения? Читают ли книгу Ваши дети? Или она только для "продвинутых взрослых"? Прежде карты дополняли изображениями химер и богов, картушами, портретами. Какое изображение Вы поместили бы в дополнение к карте современной России?

Андрей Балдин:

Я уже сказал, что мне как наблюдателю очевидно, что на русской почве взошло несколько урожаев культуры, и один из них, средневековый, прямо был связан с монастырской системой, системой развития монастырей как узлов пространства. Правда, после этого у нас имел место еще один виток цивилизации, светской культуры и светской литературы. И тогда страна расстелилась как страница, по которой текст пошел с Запада на Восток, от Петербурга до Москвы в сторону Тихого океана. Это другая система, поверхностная. Но сейчас, когда нам открылись все этажи нашей истории, мы должны вспомнить о прежних структурных связях, которые удерживали эту страну. Тут нужно задуматься - в те времена она была много-много больше, просто потому, что двигаться по ней нужно было дольше. Во времена Пушкина от Москвы до Петербурга добирались, условно, за неделю. Сейчас мы добираемся за 7 часов, чтобы кругло можно было посчитать. Это значит, что тогда страна была в 24 раза больше, по времени просто. Но русские люди находили в себе достаточно силы и энергии, чтобы связать все это необъятное пространство - верой и словом. Сейчас это пространство распадается. И нужно вспоминать о тех способах осмысления пространства, которые помогли нам создать самое большое государство в мире. Простые истины. Читают ли книгу дети? - Мои дети ее в каком-то смысле иллюстрировали. Сейчас в Интернете висят картинки с компьютерной анимацией. Их делал мой сын со своими друзьями. Им деваться некуда, читают, конечно. Она не для продвинутых взрослых, мне, по крайней мере, не хотелось бы такого сценария. Нетрудно представить себе, что мы ходим по странице. Россия - это действительно поле текста, глубокого, умного, того, что предшествует литературе. Давайте вообразим себя на этой странице и начнем относиться к ней следующим образом. Какое изображение - страница, с нескольких сторон оборванная. Когда-то в Литгазете я напечатал небольшую заметку под названием "Минус-книга". Там были рассуждения о том, что в России есть незаполненные текстом поля. И картинкой к этой заметке был вид восточного оборванного края, дальневосточный. И попутное рассуждение о том, какая литература создана у нас о Дальнем Востоке. Что первое приходит в голову - "Разгром" Фадеева, Цусима, "Архипелаг ГУЛАГ", "Остров Сахалин" Чехова, "Дерсу Узала" драматическая книга, которая кончается очень плохо. Вот что такой обрыв русской страницы на Востоке. Нам есть, куда путешествовать и какие книги писать.

Борис Евсеев:

Замечательно сказал Андрей Балдин. Для того, чтобы нам заново еще раз освоить страну, нужно власти нашей находить пассионариев, а не ставить на все важные пункты бывших комсомольских работников, которые потухли, как огарочки свечи и являются просто субпассионариями, как говорил Гумилев. Люди решат и напишут новый текст России, спасибо Андрею за такое сравнение.

Дмитрий Сладков:

Что в Вашем мире означают метафоры компаса, хронометра, секстана и лага? Из Вашей книги однозначно следует, что жизнь на Земле пока есть. По крайней мере, в России. А есть ли жизнь на Марсе? Неизвестно. Тогда в чем карты лунные или марсианские будут отличаться от карт земных? Какова протяженность предмета истории и географии? Как видится сквозь очки Вашего способа умозрения то, что будет происходить в XXI веке с русской национальной идентичностью? В чем Вы видите отличие Вашего способа общения с Пушкиным от уже успевшего стать классическим "пушкиноведения"?

Андрей Балдин:

Если говорить о духовном пространстве - оно тоже расчерчено, оно тоже имеет свой верх и низ. Кстати, в России это прямо отпечатывается на карте. Россия создана миссионерами. Отлично пишущими ребятами. Это пространство создано языком, каждая буква которого означает навигационный знак, это я говорю ответственно, как художник-шрифтовик. Поэтому для моего мира буквы - компасы, фразы - лаги, и тексты или эссе - астролябии, и очень важные. Это ориентации во внешнем и, что очень важно, во внутреннем пространстве. Замечательный вопрос. Карты будут также очеловечены, карты родятся в нашей голове. Карты будут отсчитаны от человека, как и сейчас меряем расстояние от Марса до Луны от себя. Кстати, раскрытие космоса как пространства потенциального дало, на мой взгляд, серьезный толчок в литературе 60-х. Сознание того, что нам доступен больший мир, очень одушевило слово. Слова - это первые путешественники, они состоят из букв компаса. Это человеческая протяженность, бесконечная протяженность, потому что человек в своем развитии и воображении отказывается от конечности и в пространстве, и во времени. Это важное самоощущение человека-творца. В каком-то смысле мы уже отвечаем на этот вопрос. Если назвать мой метод условно-пространственным, оптическим, то наше будущее зависит от того, как мы будем смотреть в него. Мы пока вообще в него, похоже, не смотрим. Мы загораживаем себе зрение первыми попавшимися, как правило, кем-то другим придуманными ширмами. Мы срисовываем свою жизнь сейчас. Россия живет не самостоятельно. Большую часть это дурное, плоское срисовывание, безпространственное бытие. В то время как национальная наша идентичность - речь здесь идет о чем-то больше, чем о вопросах крови и племени - это идентичность бытия в большем мире. Не случайно, я повторяю, Россия так велика, даже физически. Нам нужно восстанавливать пространственное мышление, и тогда наша идентичность будет спасена. Для меня Пушкин - это великий строитель. Причем такой строитель, который начал свою работу с возвращения к вере в 1825 году в Михайловском, когда ему открылось большее помещение нашей истории. В этом помещении я и общаюсь с Пушкиным, это очень интересное общение, без разделяющих нас бумажных перегородок.

Ирина:

Ваши персонажи очень трогательные. Вы их с кого-то писали, встретив на самом деле? Или сами придумывали?

Борис Евсеев:

Вообще никаких персонажей я не придумываю никогда. Все до единого мои герои увидены в жизни. Раньше я часто ездил на старый птичий рынок. Часть героев в Лавке нищих - оттуда. 25 лет я прожил под Москвой, но не на даче, а в глухом поселке, часто без электричества, телефона, понятное дело, без Интернета, без врачей, милиции и прочего. Там я насмотрелся всего, и великого, и дурного. Я не комнатный писатель. А вот комбинации, варианты, в которые попадают мои герои, конечно, не всегда соответствуют тому, что было в жизни. Иногда я свожу вместе то, что в жизни никогда не сошлось бы. Крохотный пример - в 1996 году в далеком Бишкеке я услышал в аэропорту Манас, как один пилот, давясь от смеха, рассказывает другому про то, как катает свою тещу в нелетающем самолете, завязав ей глаза и включив на полную мощность мотор. Теща была в восторге. Я тоже. И в 2008 году перенес этот рассказ в "Подмосковье", получился немного смешной и горьковатый рассказ Взлет. Жизнь выдумала лучше меня, я лишь скомпоновал.

Светлана Липорская:

"Протяжение точки" - это художественно-научное исследование или полностью вымысел?

Андрей Балдин:

Это исследование, в котором нет ни одного слова вымысла. Я исследую вымыслы, но все пишу без всякого выдумывания. Но исследование художественное.

Анатолий Крайнов:

Что Вы думаете о тех изменениях в русском языке, которые происходят в последнее время? Я говорю даже не о новоязе, который так популярен в рунете, но хотя бы о таких новшествах, как йогУрт, дОговоры и пр. Вы причисляете себя к борцам за чистоту русского языка?

Борис Евсеев:

Я думаю, что нас немножко занесло в другую сторону - в новых словарях занялись орфоэпическими пируэтами. Кофе и т.д. На самом деле не проблема ударений сейчас самая главная. Первое. Русский язык, все его богатство используется сейчас, наверное, на 30-40%. Второе. Опасность представляет превращение русского языка в так называемый креольский диалект. Креолизация языка - это наполнение его сверх меры каким-то языком иностранным. Третье. Использование канцелярита и юряза - страшно вредит языку. Язык должен быть живым, не надо его хлорировать. Что нужно, чтобы язык был живым и полноценным? От матерщины и так наз. пиджинов (полупортовые диалекты) перейти к российскому и русскому просторечию. У нас не было слова летчик. А появилось. Его придумал Хлебников. Мы по хлебниковскому определению - нехотяи. Мы не хотим до седьмого пота работать с русским языком, не развиваем его и не вспоминаем то, что было в веках. А вместо этого насыщаем его матом и компьютерной лексикой. Почти весь мат - это не русский язык. Там как минимум четыре языка, не будем перечислять. Компьютерная лексика при своем зарождении должна была получить русские наименования. Тогда вместо "преведа" и "сисадмина" мы получили бы, скажем, глагол охотиться. В русском языке не было такого глагола, его придумал Загорский. Было только - ходить на охоту. Пушкин был в восторге от этого глагола, охотиться. А вот я восторга от современного русского иноязычия и прочего не испытываю.

Геннадий:

1) Несколько лет назад А.Б. участвовал в экспедиции "Русский Тихий", дошедшей тогда до Сыктывкара. Планируется ли продолжение? 2) Как соотносятся текст книги с ее художественным решением, макетом, графикой, шрифтом? 3) Любимые современные авторы?

Андрей Балдин:

Эта экспедиция по маршруту просветителя Стефана Пермского. Удивительного книжника и создателя письменности для народа зырян. Это была именно экспедиция по следу слова, вслед за словом. Она будет продолжена, и я надеюсь, что дело завершится книгой.

Алина:

В Ваших рассказах в "Лавке нищих" какая-то безысходность, но одновременно и свет. Вы так и реальность воспринимаете?

Борис Евсеев:

Свет и тьма всегда сопровождали друг друга. Что делал бы твой свет без моей тьмы - помните знаменитый вопрос, заданный Левию Матвею на крыше Пашкова дома. Как бы я ни хотел писать только одно светлое, жизнь этого сделать не позволит, пока, во всяком случае.

Никита:

Как Вы думаете, в чем все-таки феномен Пушкина? Почему именно его сценарий развития русского языка стал единственным?

Андрей Балдин:

Я уже сказал, для меня Пушкин означает прозрение. За страницей он увидел воздух. Страница исчезла для него, и для нас, его читателей. В его жизни был занятный анекдот. Он впервые увидел картину Брюллова "Итальянское утро", где девушка смотрит на кисть винограда. Он остановился посреди Невского проспекта и закричал - это мое, я так пишу. Он имел в виду - я открыл глаза, я пишу в пространстве. Поэтому его маршрут стал для нас путеводителем.

Елена Лурье:

Вы вносите в литературоведческое исследование архитектурные и географические понятия: пространство текста, интерьер сочинения, стороны света (слова). Означает ли это, что Вы исследуете пространство сознания, его характерные "архитектурные" формы?

Андрей Балдин:

Да, безусловно. Это очень важное уточнение. Мы смотрим так или иначе, потому что мы так думаем, а мы так думаем, потому что мы так говорим. Язык формирует пространство нашего сознания. Мы не видим того, что не осмыслили, не включили в пространство сознания. Да, безусловно, мое исследование - это исследование архитектуры русского сознания.

Сергей:

Ваша книга "вскрывает" то многомерие русской литературной истории, которое позже "схлопнулось" до застывшей картины, где одним были даны ярлыки прогрессистов, другим - консерваторов и прочее; тогда как на самом деле это были живые развилки, действительные и существенные противоречия, взаимно дополнявшие, усложнявшие друг друга. Если посмотреть под этим углом зрения на современную российскую культуру - какую развилку, какое напряжение противоречий обозначает, проявляет Ваша книга применительно к современности?

Андрей Балдин:

Мне чрезвычайно интересно пространство истории, из которого мы, как правило, видим или красный пунктир, или белый. Это то самое сужающее влияние на наше сознание, которое оказывает политика, поверхностно воспринимаемая. Это одноглазое существование. В нашем историческом пространстве есть много историй, и вопрос о нынешнем состоянии - у меня большое опасения, что пройдя перекресток миллениума, о котором я говорил, мы не различили этого исторического пространства, мы прозевали его, проспали, или пустили на фейерверки праздничные. Между тем, это удивительный подарок судьбы, в этот праздник, в этот юбилей Россия получила возможность видеть свою историю целиком. Может быть, это слишком сложный процесс - осознание полноты своей истории, и оно еще придет, и тогда наш язык приобретет многозрение, дополнительную мускулатуру. Но пока этих мускулов не видно, пока мы наблюдаем целлюлит сознания. И всякие упаковки для него, блестящие и гламурные.

Мария Отставнова:

В Вашей книге разбираются четыре русских истории, идущих как бы отдельных друг от друга. Какая из этих историй сегодня совершается? Какую нужно изучать?

Андрей Балдин:

Все нужно изучать. Нужно изучать этот клубок целиком и видеть его весь. Пока мы относимся к истории как к лавке, магазину, где можно заказать и купить все, что угодно - Сталина, кризисного менеджера, или Ивана Грозного, в гендерном плане непонятного - пока это магазинное воззрение нами владеет, нам обеспечена атомизация сознания, его рассыпание на мелочи. Изучать нужно всю нашу историю целиком.

Геннадий Григорьевич:

В.В.Путин на встрече с писателями привёл цифру: 40% взрослого населения страны не прочитали за год ни одной книги. Почему так происходит? Что Вы, как писатель, об этом думаете?

Борис Евсеев:

Я думаю, что не прочло 60-70%, у Путина цифра, я думаю, заниженная. Этому есть несколько причин: первая-реакция на советское время. Тогда "книгой" назывался ленинским курсом Брежнева и другие бесконечные партиийно-комсомольские сборники, и бредятина советских писателей, вроде "Магистралей", "Брусков, цементов" и прочее. Устав от этого, мы занимались самиздатом. Я сам в 70-е годы перепечатывал, размножал, передавал другим произведения Соловьева и Флоренского, Ивана Ильина и Сергея Булгакова, Набокова, Солженицына и многих других. Там было что почитать. Однако времена поменялись, пришли новые технические возможности, возник вопрос - не "что делать?", а "зачем читать?". Часть общества российского вдруг подумала - знание не нужно, нужна власть и крепкий кулак. Просто власть из кремлевских кабинетов перекочевала на улицы. Братки стали "мочить" кого ни попадя. Какие уж тут знания и чтения. Однако дело не только в этом. Сменились векторы эпох. Художественность отошла назад, вперед выступила документальность. Это тоже на несколько лет отвадило от книги. Ведь документальность можно посмотреть по телевизору, услышать в виде сплетен и т.д. Все это преодолимо, но здесь как раз требуется помощь общества и государства. Во всех так называемых развитых странах существует мощнейшие, многомиллиардные программы помощи чтению. Если с Земли исчезнет человек читающий, то останется стадо. Это хорошо понимают в Америке, которую мы так часто критикуем, и за дело, конечно, бывает. Но там почти в каждом штате сейчас устраивают похороны телевизора. Его несут на носилках и закапывают в землю. Это не я придумал. В Америке поняли – нечитающий человек не может принять ни одного решения. Потому что он следует только тому, что в него вложили извне. А чтение - это дело внутреннее. Как только в нашей стране будет осознано, что без мощной программы чтения мы придем еще к какому-нибудь жалкому подобию ЕГЭ (карикатуре, от которой отказались в большинстве стран), будем заниматься викторинами и угадайками, сообщенными по телевизору - только тогда мы выправим положение. Интеллект, мысль, как очень верно сказал Андрей, ее пространственное воплощение, а я бы еще добавил - музыкальное, помогут. В 30-е годы 20-го века считали: классической музыке пришел конец, будет только джаз и эстрада. Взлет классической музыки по всему миру сейчас виден всем. То же при разумном отношении произойдет и с человеком читающим в России.

Александр:

Какие планы на будущее в плане литературных экспедиций? И о будущих книгах, пожалуйста.

Андрей Балдин:

Как у проектировщика, планов море. Ближайший - это закончить экспедицию, которую я со своими друзьями провел несколько лет назад, когда мы путешествовали по последнему маршруту Толстого, из Ясной Поляны в Остапово. Это, кстати, занятный эпизод. Мы все знаем об уходе Толстого и его смерти в Остапово, но, как правило, не представляем себе карты его последнего путешествия. За сто лет, которые прошли с момента последнего похода Толстого, такой экспедиции не предпринял никто, никто этой карты не нарисовал, это мне сказали в Ясной Поляне, в то время как это важнейший маршрут. Это был поход последнего бумажного царя. В Остапове оборвалась бумага классической русской прозы. Там виден этот обрыв. И нетрудно связать это событие и это зрелище разорванной русской карты с тем, что произошло в России буквально сразу вслед за этим, последовала катастрофа 1917 года. Нам нужно видеть эти карты, различать их смысл. На этом пути мы следовали за Толстым очень подробно, смотрели на все точки, которые видел он и осмыслял свой смертный путь. На этом пути мы одну точку пропустили - это развилка железной дороги, по которой он мог вернуться домой, но поехал в другую сторону. В этом месте работают невидимые ножницы, которые просто режут русскую карту, и в ближайшее время мы поедем смотреть на эти ножницы. Книги, соответственно, заметки об этих путешествиях будут собираться и, по возможности, издаваться.

Севастьян:

Что такое "Путевой Журнал"? Пушкин у Вас путешествует по карте вверх и вниз по меридиану. Ездил ли он "поперек" России, по широте? Какие из этого вышли сочинения?

Андрей Балдин:

Это очень умная и хорошая компания моих друзей, ученых, географов, журналистов, писателей. И аз грешный, художник. Которая совершает эти поездки вслед за словом, реальные поездки. В этой компании есть уже упомянутый Рустам Рахматуллин, Василий Голованов, замечательные географы Дмитрий и Надежда Замятины. И еще много наших друзей, просто это ключевые персонажи. Мне очень нравится, что все мы люди разных профессий. И это путешествие-исследование идет в ясном сознании, что оно нужно и географу, и писателю, и архитектору. Это путешествие-восстановление полноты русского пространства. Путевой журнал издается выпусками в журнале Октябрь, уже лет 7. Вопрос о Пушкине говорит о том же - путешествие по России - это путешествие по одушевленному пространству. Разные стороны движения имеют разный звук и результатом имеют разное слово. Да, первые движения Пушкина по русской карте были меридианальны, и они много сообщили ему как мыслителю и наблюдателю России. Затем он поехал по широте, поперек страны, на восток. Он исследовал пространство пугачевского бунта. Или, точнее, минус-пространство, хаос, который царил к востоку от Москвы. Из этого вышла Капитанская дочка, во-первых, и История Пугачева, хотя и не законченная. Но этот восточный взгляд Пушкин продолжал и дальше. За день до дуэли он рассматривал карту Камчатки, читая заметки Василия Крашенинникова. Он отлично видел, куда разворачивается наша страна-страница.

Наталья Екимова:

"Ехал на птичку..." Добрый день, Борис! Нет ли у Вас ощущения, что количество "чернухи" в нашей жизни, я имею в виду на страницах книг, газет etc, опять начинает увеличиваться? Думаете что-то изменится, если опять вскрывать все это? Спасибо!

Борис Евсеев:

Задача писателя - говорить правду. Писатель - не священник, который все время успокаивает больного или находящегося на предсмертном ложе. Герцен сказал - мы не врачи, мы боль. А лучше ли будет, если все то черное, что происходит у нас, мы спрячем, прикроем? Нет, от этого будет только хуже. Долгое вранье коммунистов о лагерях и о прочем привело к дурным последствиям. У нас сейчас боятся взглянуть на жизнь честно и прямо. Что скажет княгиня Марья Алексеевна? Что скажет Владимир Владимирович или Дмитрий Анатольевич? Да если все время показывать сладкие конфетки с картинками сладенькими, то они и будут думать, что у нас полный порядок, сверхобеспеченная жизнь и никакой чернухи. Писатели пишут о дурном, я имею в виду честных писателей, не для того, чтобы пощекотать нервы. А для того, чтобы взглянуть на проблему в том виде, в каком она есть. Если говорить правду, то правды на Земле станет больше, а лжи меньше. Если же продолжать все время друг другу лгать, то эта сладкая ложь приведет к тяжелым последствиям, в нашем случае - катастрофической революции и возможно, развалу России. Надо взглянуть в глаза правде, пока на это еще есть время.

Валерий Николаевич Левин:

Цитируя Андрея Битова - “Меня всегда занимал вопрос <...>: в какой мере поспевает описание за реальностью – до или после?" - спрашиваю то же и у Вас.

Борис Евсеев:

Как это ни парадоксально, а реальность часто вторична. Сначала приходит слово, часто выражение, или еще что-нибудь, и потом оно организовывает реальность. Нас учили всегда наоборот, да я от этого и сам не отказываюсь. Но есть случаи, когда впереди событий идет предчувствие событий. Так было в 1913 году, когда в разных местах России многие люди, и, в частности, я знаю достоверно, моя бабушка, видели белого коня. Это так называемой конь Блед, конь предстоящей войны. Этих случаев было так много, что их нельзя объяснить каким-то массовым психозом. В конце 80-х и в середине многие чувствовали, что грядет некое событие, а кое-кто об этом и предупреждал. Есть продуктивное предчувствие, предсказание, а иногда и пророчество, которому нужно и можно верить. Главное, чтобы опять лжепророки, вроде Троцкого и других, не обманули нас. И, как всегда, пример - у меня есть рассказ "Живорез", о нем много писали, он пришел ко мне сначала словом, именно этим словом, "Живорез". Потом я вспомнил частушку, неприличную. Потом за "живорезом" вдруг стал человек, которого мой отец в 70-м году однажды так назвал. Я вспомнил, что этот человек со страшными вывороченными веками был ординарцем у Нестора Махно. Слово за слово получился большой исторический рассказ в трех пластах, чего я не ожидал. Начался он в 1919 году, а закончился в 1991. Вот вам предчувствие, или что наступило раньше, реальность или ее предчувствие.

Заключительное слово, Андрей Балдин:
Во-первых, я хотел бы поддержать Бориса, причем опираясь на его слова - взглянуть прямо, взглянуть в глаза правде. Наша литература сейчас находится на развилке между прямозрением, открытым зрением, и созданием какой-то виртуальной реальности, на которую, надо сказать, она большая мастерица. В нашей литературе и не только литературе нужна оптическая революция, нужно увидеть реальное пространство, в котором мы очутились. Я уверен, что это прямозрение приведет к развитию литературы, к развитию слова, к новому обогащению русского языка.

Заключительное слово, Борис Евсеев:
И все таки я за эволюцию, а не за революцию. Осталось сказать большое спасибо РИА Новости за то, что Вы нас пригласили.

Мнение участников конференции может не совпадать с позицией редакции