О медиагруппе |Продукты и услуги
Онлайн конференция

Путешествие в «Камергерский переулок»

Большая книга
Простая московская закусочная в центре столицы – что в ней столь необычайного, если ей посвящен целый роман? Оказывается, самый простой общепит может стать центром мистических событий, захватывающих переплетений сюжета и судеб ярких персонажей. Детективная, любовная, приключенческая линии, философские рассуждения и эпизоды московского быта слились воедино в романе «Камергерский переулок». Автор романа, финалист премии «Большая книга» Владимир ОРЛОВ ответил на вопросы читателей о новом романе и рассказал о своем творчестве.
Ответы на вопросы
Татьяна Соркина:

Пишете ли Вы сейчас что-нибудь? Или в ближайшем будущем планируете писать новый роман? Можете рассказать, что это будет?

Владимир Орлов:

Я уже два года пишу роман под условным названием "Лягушки", это фантасмагория, связанная с московской жизнью, но не только. Больше половины, мне кажется, я написал. Вчера закончил 34 главу.

Анна Шматкова:

Добрый день! Скажите, пожалуйста, "Камергерский переулок" - это вымысел или сборник реальных наблюдений?

Владимир Орлов:

Вся литература - вымысел, и в то же время это результат твоих житейских наблюдений, твоей жизни вообще, твоих житейских страстей, привязанностей и так далее. Есть строго документальная литература, где автор не имеет права ни словечка лишнего сказать, чтобы не обидеть, не оскорбить, не исказить действительность. А есть художественная проза, которой точного перевода житейской ситуации быть не может.

Арсений:

Уважаемый Владимир Викторович, добрый день! Скажите, Вы не приходите в ужас от современного общества, современной морали, современных устоев? Вам не кажется, что люди с каждым годом становятся злее, жестче и аморальнее? Вы почувствовали некий духовный провал вокруг себя?

Владимир Орлов:

Вокруг себя никакого духовного провала не чувствую, потому что живу среди людей, мне приятных, это очень достойные люди самых разных слоев общества - и художники, и артисты, и люди самых простых профессий. Что касается ужаса от современного общества, то я человек, чье детство прошло в войну и после войны, когда казалось вообще, что хуже ничего не бывает, так что все, что происходило дальше, казалось каким-то повышением совершенства жизни. Я был в пионерских лагерях, мы жили в бараках на берегу канала имени Москвы, потом оказалось, что это были бараки каналостроевцев, которые после были уничтожены. А нам казалось, что мы жили в каких-то роскошных условиях, дети, выросшие в коммуналках. Нам казалось, что мы самые счастливые дети, потому что росли в Советской стране. До того мы привыкли ко всяким тяготам и лишениям, что сейчас ничего не удивляет. Действительно расстраивает, что люди стали злее, эгоистичнее, но они поставлены в такие условия, что добывают средства к существованию. Потом еще Москва притягивает такое количество авантюристов, непорядочных людей, которые ищут здесь легких денег, богатых мужей, что они искажают, может быть в значительной степени, суть нашего города и нравы его. Но это все так и должно происходить, и происходило, видимо, во многих столицах мира. То есть ужаса я перед жизнью не испытываю, потому что занят своим делом и знаю, что есть вокруг люди порядочные.

Елена Артюхова:

В одном из своих интервью Вы признавались в интересе и любви к сказкам. Стараетесь ли Вы специально привнести некоторую сказочность в свои произведения или оно получается самостоятельно, без нарочного настроя и усилий?

Владимир Орлов:

Это опять же свойство натуры человека. Есть жесткие реалисты, которые во всем видят чистую материю, и есть люди, которые живут воображением, и оно им нисколько не мешает. Я как раз отношусь ко второй породе людей, с детства любил сказки. В тех обстоятельствах, в которых я рос, в пять лет испытал бомбежки, поступив в первый класс, попал в Большой театр на дебют М.Плисецкой. Если бы в нашей жизни не было «Щелкунчика», «Багдадского вора» в кино, то жить было бы очень скучно. Но помимо всего прочего, привязанность к сказке, к фантазийному изображению мира - без этого я себя не представляю, это моя натура. Если первые мои произведения были написаны, когда я работал в «Комсомольской правде» корреспондентом, очеркистом, основаны на реальных событиях. Роман с тяжелой судьбой «Происшествие в Никольском» был основан на реальной истории. Я знал от начала до конца, что произошло. Но все равно я писал других людей, не тех, с которыми реальные события произошли, а имея прототипами людей, мне более знакомых. А после натура требовала какого-то выхода, задавленная этим бытом, трагическими обстоятельствами романа, я неожиданно стал писать рассказ "Что-то зазвенело" о любви домового к реальной женщине. Я понял, что мне это интересно. Если бы не было этого рассказа, не было бы и романа «Альтист Данилов». В этом романе прототипами также были знакомые, реальные люди. После этого все произведения, «Бубновый валет», «Аптека», «Камергерский переулок», и сейчас роман, который пишу под условным названием Лягушки - все они написаны в жанре магического реализма, но это традиция, которая существует с начала мировой литературы, начиная с «Золотого осла» Апулея, Рабле, Сервантеса, Свифта, Метьюрина с его «Скитальцем». Естественно, Гоффман, один из величайших в мировой литературе, Гоголь, Булгаков. Вот эти люди создали романтическое направление в литературе, очень близкое мне по возможностям передать свою личность, свое миропонимание.

Андрей:

Добрый день! А сейчас у Вас есть какое-нибудь любимое место, вроде той закусочной в Камергерском?

Владимир Орлов:

Есть. Называется это Рюмочная напротив консерватории. Рюмочная - это условное название, здесь отдана дань жанру общепита. Вокруг Рюмочной - консерватория, ГИТИС, Театр Маяковского, театр Розовского, театр на Малой Бронной, Литинститут недалеко, поэтому публика собирается интересная. Она работает с 1896 года, она называлась тогда Кухмистерская, ровесница Художественного театра. Станиславский, который проживал там недалеко, в Леонтьевском переулке, захаживал, и Нейгауз, знаменитый пианист, звонил из Консерватории своему приятелю, знаменитому актеру, режиссеру Охлопкову, главному режиссеру театра Революции, и предлагал зайти с утра в «аптеку», имелось в виду это заведение. Было когда-то у нас место общения в доме литераторов, но сейчас закрыто это заведение.

Александр:

Владимир Викторович, Вы же продолжаете работать в Литинституте? Вас радуют Ваши студенты?

Владимир Орлов:

У меня сейчас четвертый выпуск, и все эти семинары по-разному проходили. На второй семинар у меня студенты уже на третьем курсе имели книги, 19 человек окончили с дипломами, 9 человек с отличием и стали членами Союза Писателей. А вот последний выпуск меня разочаровал, но вот сейчас накануне диплома ребята оставшиеся, там человек 7 из 24 остались, начали что-то писать. А до этого - по непонятным обстоятельствам, видно, поступали они в Литинститут. Чтобы стать писателем, нужна потребность все время писать. Ты должен писать столько, сколько графоман, но профессионально. А эти страниц по пять в год писали.

Андрей:

Вы считаете себя "модным" писателем?

Владимир Орлов:

Нет, не считаю, я действительно был года два или три после публикации «Альтиста Данилова», примерно с 1980 по 1983 год человеком, оказавшимся в моде, поэтому все эти «медные трубы» испытал. Мне показалось, что это очень утомительное дело, и к хорошему не приведет. Поэтому и не писал эти годы. Ничего интересного в том, чтобы быть модным писателем, не оказалось. Часто кажется, что вещь, которую написал, вызовет большой резонанс. Например, мой роман «Валет». Но этого не случается почему-то. А вот «Камергерский переулок» вызвал неожиданный интерес. Модным писателем легко и приятно побыть, а потом вспоминать об этом, об этих веселых годах не очень замечательно. Сейчас отношение к роману «Камергерский переулок» я оцениваю как интерес читательский, а не мода. А в те годы мода - это сразу книга в дефиците, на нее можно менять продукты и что хочешь.

Владимир:

Люди из Вашего романа "Камергерский переулок" реальны? Вы их действительно видели или это собирательные образы, или Вы их всех придумали?

Владимир Орлов:

И да, и нет. Есть чисто собирательные образы, как персонаж Соломатин. Есть персонажи, которых я все-таки танцевал от реальных людей, как, в частности, нюхатель Сева. Есть телеведущий Мельников, в котором тоже угадывается, кого я имел в виду, хотя в нем слились два или три человека. Есть совершенно реальные люди, как местный житель, босиком заходивший в закусочную. Девушки, которые стояли там, в Газетном переулке их развозили, тоже их приводили греться в закусочную, и было напротив Художественного театра кафе, вот они там грелись по 15 минут. Буфетчица Даша - это собирательный образ из двух барменш из Украины. И есть персонажи придуманные. Но не придумана вся атмосфера, энергетика Камергерского. Там действительно в этом доме, где закусочная размещалась, горела пастернаковская свеча. Там же нашли рукопись «Тихого Дона». Напротив дом, где умер Прокофьев, и его нельзя было вывезти, потому что в этот день умер Сталин. Там же рядом театр. Пешком туда приходили из Кремля два друга, Сталин и Бухарин, сидели в публике, без всякой охраны, уходили тоже так же, без охраны. Никто им не аплодировал. В театре присутствовали Чехов, Горький, Булгаков. То есть это сгусток московской энергии. Рядом был Георгиевский монастырь, где останки Марфы Собакиной были обнаружены, будто она вчера умерла. Это и было толчком для меня к написанию романа о Камергерском, где могут происходить самые невероятные события.

Светлана Тисенкова:

Номинирование на "Большую книгу" - это приятное событие для Вас?

Владимир Орлов:

Приятное, конечно. Но у нас сейчас очень много развелось номинантов, и это уже чуть ли не кавалер какого-то ордена. В «Камергерском» я упоминаю людей, кто сам себя выставлял на Нобелевскую премию, а затем рассказывал друзьям, что отказался от Нобелевской премии. У меня есть два знакомых, которые так и ходят номинантами, их повсюду объявляют, как номинантов на Нобелевскую премию.

Надежда:

"Альтиста Данилова" называли подражанием Булгакову. Да и в новом произведении "Камергерский переулок" прямо на первых страницах есть о нем упоминание. Действительно ли Булгаков играет весомую роль в вашем творчестве или это только миф?

Владимир Орлов:

Это скорее все же миф, потому что я о Булгакове знал со слов своих родителей как об авторе «Дней Турбинных». И слышал о его «Дьяволиаде» и «Роковых яйцах». Конечно, иногда бывает влияние от человека и впечатление от его влияния. Был момент, когда журнал «Латинская Америка», очень хороший журнал по тем временам, там нескольких писателей, в том числе Амираджиби, Отар Чиладзе, Анатолий Ким, и меня в том числе - произвели в ученики Маркеса, от чего я решительно отказался, потому что на человека, который как-то сложился, вновь прочитанные книги могут произвести впечатление, но повлиять не могут. Для меня книги Гоголя, Гофмана вошли в кровь. Для меня больше влияние Гоголя, чем Булгакова. Но получилось так, что были совпадения. И театр имелся в виду, как в «Театральном романе». Однажды «Альтиста Данилова» назвали Булгаковым для бедных. Но Сергей Ермолинский, драматург, сказал, что могут меня так называть только недалекие люди. Иногда подходят со стереотипами, с которыми легче объяснить неожиданное явление. Но к Булгакову я отношусь с величайшим уважением при этом.

Марианна Вертова:

Участвуете ли вы в оформлении своих книг. Всегда ли вы довольны тем, как оформлены ваши произведения. Может немного детский вопрос, но нравятся ли вам книги с большим количеством картинок?

Владимир Орлов:

Я вообще очень люблю иллюстрированные издания, но просто сейчас это по коммерческим соображениям издательствам не выгодно. Хотя издательство АСТ попыталось сделать в сборнике, где были «Альтист Данилов» и «Аптекарь», нецветные иллюстрации, но они были нехороши. А вот когда печатались, мне понравились иллюстрации Григория Мурышкина. Каждый писатель мечтает об иллюстрации своих произведений. После «Альтиста Данилова» у меня состоялось множество знакомств с художниками и продолжается дружба с ними. В издательстве АСТ вышел у меня шеститомник, художники дарили мне свои работы. Художники из этого издательства придумали давать обложками эти работы. В частности, пять томов вышло с картинами Натальи Нестеровой на обложке, а один том - Татьяны Назаренко. Это мне показалось делом приятным.

Толик:

Что по-вашему воспринимается читателями лучше: правда, похожая на мистику или мистика , похожая на правду?

Владимир Орлов:

Все зависит от степени таланта писателя, и тут неважно, в каком он жанре работает. От таланта и ума собеседника. Мне интересен такой метод. Однажды я побоялся, что будут повторы, и после своего Останкинского триптиха, «Альтист», «Аптекарь» и «Шеврикука», я попытался написать другим языком, это был «Бубновый валет». Там был человек, на меня непохожий, и я с трудом входил в его лексику. А потом события пошли такие, что они не были фантасмагорией, но могли показаться невероятными. От читателя зависит, что он любит. Толстого, Достоевского - все писатели разные.

Алина Вышневицкая:

Мистика из Ваших романов в Вашу реальную жизнь переходит?

Владимир Орлов:

Случаются совпадения, которые пугают, или радуют. Так было с «Альтистом Даниловым. Героиня воровала куски лавы из вулкана Шивилуч, предполагая, что из них образуются изумруды. Через три годы я получил вырезку из газеты «Камчатская правда», где сообщалось, что в лаве вулкана обнаружили черный изумруд. Но это мелочь. На меня потом выходили уфологи, пытались с помощью меня связаться с пришельцами, очень много чего происходило. Я заглянул в энциклопедию, чтоб узнать о природе молнии, спародировал энциклопедию, а потом выступал в научном городке, и меня доктор наук спрашивает - а как вы пришли к природе линейной молнии? Они потратили 10 лет, чтобы прийти к тем же выводам. Не можете ли вы пофантазировать о природе шаровой молнии. Делали операцию отцу, он должен был расписаться о согласии. Операция нормально прошла, я еду домой и на полдороге понимаю волнения дня и думаю, вот бы стакан водки. Подходит человек, достает бутылку водки из кармана внутреннего, просит составить компанию. Он достает стакан, я выпиваю, он убирает после этого бутылку и говорит: «А больше вы не хотели». Из «Альтиста» в жизни самого прототипа, но он, как оказалось, был не мой знакомый артист Большого театра, а Бах, потому что потом я объездил все места, связанные с ним и Гофманом и Гете, и понял, что писал про него, - с ним стали происходить события, о которых я писал. Поэтому я испугался за его судьбу и концовку сделал смягченную.

Николай:

Каким Вы видите Вашего читателя?

Владимир Орлов:

Самым разнообразным. После "Альтиста" мне приходилось 200 выступлений иметь в самых разных аудиториях. Самые разные люди читают, читали. Какого-то особенного читателя своего я не вижу. Я знаю, что есть такие люди, которые читают меня, вот они и есть мои читатели.

Илья Вячеславович:

А может, все же настал час, когда нам надо напомнить о том, что мы мелкие грешники?

Владимир Орлов:

Это в "Камергерском переулке" кассирша Людмила Васильевна так говорит, и вроде она не просто кассирша, а некое много чего понимающее существо. Каждому человеку каждый день приходится выслушивать и понимать, что он мелкий грешник. Но это ничего не меняет в его натуре.

Алена:

Откуда Вы черпаете вдохновение?

Владимир Орлов:

Ниоткуда. Вдохновение, по моему понятию, - это сосредоточенность. Мне интересно писать продолжительные произведения, романы. Интересна импровизация, когда ты начинаешь с первой фразы и не знаешь, как поведет себя герой, которого ты пока слабо представляешь. Если по болезни или другим причинам ты из этого состояния сосредоточенности выходишь, то очень трудно потом опять войти. Так было с «Камергерским переулком», когда почти два года я не мог его писать. А когда есть сосредоточенность и в тебе что-то есть как в личности, и диктуют ли тебе Бог или небеса, но иногда действительно я удивляюсь, почему это я написал и как. Но некоторые вещи вполне объяснимы, потому что, когда ты находишься внутри произведения, тебе могут прийти неожиданные соображения. В «Альтисте» у меня есть Синий бык, большой синий бык, который находился под хрустальным куполом. Когда рукопись попала в «Новый мир», он был Красным быком. Там посчитали, что это тонкий намек на Ленина в Мавзолее. Пришлось жене заклеивать все слова «красный», хотя для меня это не имело значения. Он появился совершенно случайно, персонаж сказал - а мне надо побыть в Африке Красным быком. И тогда в голове возникла история про Быка Кармадона, Красного быка. Иногда случайные словечки, рифмы создают импровизационное удовольствие у своего автора. Поэтому я просто пишу, ниоткуда вдохновение не черпаю.

Наталья:

Вы писали "Камергерский переулок" как воспоминание о чем-то? Это немного биография?

Владимир Орлов:

Есть там, конечно, воспоминания о чем-то. Потому что я в школе был театралом и с 6 класса был в активе детского театра. Мы не давали стрелять из рогаток во время спектакля и прочее. И очень хорошо узнали ближашие театры изнутри. И детский, и Малый, и Большой, а особенно Художественный. Для меня было праздником, мне выдавали на каникулы денег на билеты, и я пересмотрел многие спектакли по множеству раз. Для меня само понятие - Камергерский переулок - было одним из самых главных в Москве. А потом меня поселили в дом Художественного театра под названием Сверчок, в Газетном переулке, напротив Камергерского. Я поэтому туда часто заходил, многие знакомые появились из Художественного театра. В закусочной рядом с театром проходили творческие встречи и интересные беседы, уже в 90-е годы, когда едва хватало на кружку пива, актеры были полунищие, работы не было, кино все прикрывалось. Прокофьев меня всегда привлекал, но квартиру его я так и не посетил. Я уже говорил про сгусток энергии, творческой, трагедийной. Сейчас приходится жалеть, что все уже по-другому. В романе есть описание, как в нем уже собираются персонажи романов Робски. Первые три романа я написал об Останкине. Тоже совершенно творческое место.

Елена:

Герои "Камергерского переулка" - просто люди, как везде или именно москвичи? У них есть какие-то свои, исключительно московские черты?

Владимир Орлов:

Сейчас очень трудно назвать эти исключительные московские черты. Сейчас все, как в котле, перемешалось, перетопилось. Поэтому многие москвичи приобрели черты, не свойственные послевоенной большой деревни, как питерцы называли Москву. На самом деле за Садовым кольцом начинались деревянные дома. И нравы были, но тогда люди общей нищетой были связаны, друг другу помогали. Не было стычек, интриг. А потом, когда началось расслоения 50-60-х годов, нравы стали проявляться в Москве. Грешить на лимитчиков неохота, потому что есть ядро. Как русский язык может все перемолоть и включить в себя все, так, я думаю, в конце концов московские нравы подчинят себе инородную шваль в отношениях. Хотя это упование очень зыбкое. Так в Ленинграде произошло, когда после войны туда съехались многие люди из северных областей, и город на интеллигентский походил мало. Но потом выработались именно питерские привычки, обычаи.

Николай Светляк:

Писатель – это судьба или профессия?

Владимир Орлов:

Судьба, конечно, и никуда от нее не убежишь. Были годы, когда не печатали по 8 лет, и шли в ход произведения с плохим языком, или предисловия к краткому курсу КПСС. Чтобы благополучно жить, надо было подчиняться тем правилам. Это было очень досадно, приходилось жалеть, что другой профессии нет. Но это все во мне перегорело, и что-то сделано такое, чего можно не стыдиться.

Анастасия Мельниченко:

Поздравляю Вас с номинацией на "Большую книгу". Как Вы относитесь к литературным премиям? Помогают ли они писателям?

Владимир Орлов:

Сейчас у нас развелось такое количество премий, и местных, и каких хочешь, и установленных самими авторами. Так что иногда бывает ироничное отношение к людям, которые премии получают. Есть легенды о тусовках, которые выдают своим людям премии. Если будут возникать премии, которые не дадут никаких поводов сомневаться в их честности, конгениальности, в том, что они созвучны высокому уровню литературы, если заставят себя уважать - то слава Богу. Будут ли они помогать авторам - не знаю. Это будет зависеть от автора. Если ему это нужно для его характера, для судьбы, то замечательно. В материальном положении тоже надо помогать, потому что многие хорошие писатели, из-за того, что их произведения не попадают в коммерческие планы, живут плохо. Насчет Большой книги пока ничего не могу сказать. Предыдущие лауреаты - имена достойные.

Leona-Ana:

А Вы правда относите себя к породе московских зевак? :) Очень понравилась книга "Камергерский переулок", спасибо большое!

Владимир Орлов:

Да, действительно. И лентяев, и зевак. По-моему, писатели вообще должны быть лентяями и зеваками. Иначе они превращаются в машину для добывания денег или славы.

Стас:

Что сейчас находится на месте закусочной из "Камергерского переулка"?

Владимир Орлов:

Я толком не знаю. Туда просто противно ходить. Там что-то похожее на солдатскую столовую, но с большими ценами и со случайными посетителями. Бывший хозяин, у которого сначала провалилась знаменитая пивная в Столешниковом переулке, а потом он умер во время совещании, то есть проклято все это место, он не объявыил, что пивная находится в церкви 16 века, чтобы не ставить ее на учет. Он из комсомольских работников, мечтал создать свой район, но не вышло.

Николай Чершинцев:

Существуют ли прототипы персонажей из "Камергерского переулка"?

Владимир Орлов:

Да. Васек, который приходил босиком, который который видел гуманоидов.

Иван Николаевич Дробышев :

Владимир Викторович, добрый день! Не жалеете о том, что ушли из журналистики?

Владимир Орлов:

Конечно, не жалею, надо было делать это раньше. Потому что это два ремесла совершенно разные. Конечно, я поездил по стране, видел жизнь людей и ситуации разные. Газета «Комсомольская правда» была газета очень достойная. Журналисты попадали в ситуации, из которых сейчас бы живыми не вышли. Роман «Происшествие в Никольском» написано по письму прокурора в нашу газету. Журналистом приятно быть молодым, когда ты носишься по стране. А потом надо делать выбор, или делать журналистскую карьеру, или вековать на сочинении на морализаторском жанре, у нас назывался «сопли и вопли». Я уже не мог в той форме существовать. За время работы в Комсомолке я написал два романа «Соленый арбуз» и «После дождичка в четверг». Пока здоровье позволяло, я работал. А потом ушел. И журналистский подход с ограниченным взглядом на жизнь, как и служебный язык, следовало в себе истреблять, переходить к более эмоциональному, емкому языку. В романе «Происшествие в Никольском» я распрощался с этим стилем.

Леонид:

Что Вы думаете о современной литературе? А о современных читателях?

Владимир Орлов:

Я ее плохо знаю. Мне столько приходится читать рукописи своих студентов, выпускников, что перечитать что-нибудь необходимое - Салтыкова-Щедрина, Гофмана, не хватает времени. Живу по литературным легендам. Даже работы своих приятелей не успеваю читать. С Битовым встречались, ни он меня не читал, ни я его. Легенды существуют - Пелевин, Сорокин, Елизаров. Мне думается, что существует за гранью литературы свалка литературы для больниц. Как призналась одна из авторов, она пишет романы - успокоительные таблетки. У многих сейчас нет копирайта, то есть авторами произведений являются издательства. Явно, что существует бригадный метод. Он и раньше существовал, я знаю, кто за кого писал, а называлось - редактировал. Но это старались делать на художественном уровне. Не говоря о том, что существовали писатели высокого класса, Трифонов, Нагибин, некоторые деревенщики. Сейчас это не заботит. Очень много стилизаций. Но не возьмусь судить, у Сорокина я читал только одно произведение, у Пелевина - два. Но на них большой спрос, значит, что-то для людей в них есть. Вошли в моду восточные, или латиноамериканские учения, вроде Кастанеды, который, скорее всего, есть коллективное сочинение. С уважением отношусь к Улицкой. Дима Быков мне очень интересен. По темпераменту, яркому словцу он редкий человек. У нас критики существуют, которые все время подчеркивают, что какой-то литпроцесс происходит, и они им управляют. Я думаю, что никакого процесса нет, а есть личности, которые этот процесс производят. Иногда эти личности проявляются на новом месте. В силу того, что проявляется во многих видах искусств возвращение к высокому художественному уровню, чтобы это падение звуковое, стилистическое, которое началось в 90-х, было перепрыгнуто и произошло возвращение на хороший литературный уровень. Пока я этого не наблюдаю, и ориентируюсь на людей, которые начинали писать в 70-е годы. Большая потеря - Аксенов. Беда еще в том, что нет журналов с большими тиражами. Раньше не нужна была критика, а нужны были журналы и молва, которая дала бы знать, что читать. И через годы эти вещи оставались.

Анастасия:

Кто Ваш любимый персонаж в "Камергерском переулке"?

Владимир Орлов:

Да все любимые. Даже те персонажи, которые тебе неприятны, они все равно твои дети.

Елена Е.:

Когда в одной из глав "Камергерского переулка" Вам звонил Мельников, он называл Вас Профессор. Это действительно Ваше "прозвище" среди своих?

Владимир Орлов:

Нет. Профессор у нас один на всю страну, это который погоду объявляет по какому-то каналу. Просто Профессор - это совпадение персонажа со мной есть, есть мои черты, слова и убеждения, в частности про потерянное поколение. Меня иногда могут назвать профессором, потому что я им и являюсь в Литинституте. У нас в Литинституте два профессора Орлова. Один историю читает, а другой я. Он Александр Сергеевич, у него прозвище Пушкин. А у меня прозвище Классик.

Гера Фотич:

Вопросов задавать не буду, и так всё понятно. Хочу пожелать удачи! Не знаю на сколько уж там объективные судьи...давно живу в этой стране. Хочется надеяться на лучшее. И Орлова оценят по достоинству..=дадут премию!!

Владимир Орлов:

Спасибо, благодарю за приятные слова.

Ульяна:

Встречаетесь ли вы с читателями? Что больше всего интересует сейчас читающую аудиторию? Какой самый необычный вопрос вам задали за последнее время?

Владимир Орлов:

После «Аптекаря» в обязательном порядке мы должны были встречаться с читателями, но на самом деле встречи были интересные. В Доме композиторов даже держали конную милицию для поддержания порядка. Причем встречи были со знаменитыми на весь мир музыкантами, среди них альтист Толпыго. Встречи сопровождались исполнением произведений, которые упоминались в романе. И мне тогда приходилось на ночь останавливаться в научных городках, разговоры о романе, о литературе, об обществе продолжались ночами. Сейчас встречи происходят только в магазине, когда подписываешь книги, но это дело утомительное, потому что обычно жарко в этих магазинах и вопросы успевают задать только простенькие. Когда вышел «Камергерский», в интернете появились разухабистые отклики. Например, одна дама упрекнула меня в старомодности и высказала претензию, что слово солянка у меня написано с маленькой буквы, когда это название улицы. Она и не подозревала, что было такое блюдо. Вот такой необычный вопрос, почему солянка с маленькой буквы.

Сергей Яковлев:

Существует ли идеальный герой? Есть ли приемы в литературе, которые стопроцентно работают на читателя или каждый раз приходится изобретать что-то новое?

Владимир Орлов:

Насчет приемов в литературе - это надо обращаться к профессиональным ремесленникам. Они могут назвать приемы, как подействовать на человека, чтобы вызвать слезу или другую реакцию. Я знал журналиста, который на вольных хлебах работал для разных изданий, для каждого из них писал разным стилем, который требуется в той или иной газете или журнале. К сожалению, в последнее время у нас герой хотя бы порядочный не в почете. В Каннах фестиваль был - там все какие-то полуублюдки, грубо говоря. Они маргиналы и поступки совершают такие, которых стыдиться приходиться нормальному человеку, хоть и из лучших побуждений. Я знаю, что например эротику можно написать, как Нагибин, не то, что без мата, а без единого термина. У нас все объясняется депрессивным состоянием человечества, чтобы поплакаться и показать скотин. Это не мое. Я рос с другими понятиями о человеческих ценностях, поэтому старался написать о людях, которые не теряют достоинства ни при каких обстоятельствах. Так было и в «Альтисте», и в «Шеврекуке», и в «Бубновом валете». Насчет идеального героя - думаю, таких нет. Даже попытки создать в советское время таких персонажей, как Маресьев - это общипанный герой, потому что в жизни он таким не был.

Светлана:

Интересовались ли Вы "Большой книгой" раньше, до номинирования? Удается ли отслеживать, а главное читать те произведения, которые на слуху?

Владимир Орлов:

Я, к сожалению, получаю информацию только из телевизора. Газет я не читаю и профессию журналиста возненавидел, с тех пор как она дискредитировала себя, сплошное вранье. Интернетом я не владею, компьютером пользуюсь как машинкой. Мне позвонили и сказали - тебя выдвинули. О каких-то людях я имею представление, о Юзефовиче, Славниковой, Волосе, Марченко. А других просто не знаю, кто такие, и книг их не знаю, к сожалению. В прошлом году, я знаю, Киреев, мы вместе работаем в Литинституте, он был в списке номинантов. Но я его книги не получил. Сейчас, как ни странно, очень трудные коммуникации. Либо ты с Интернетом дружишь постоянно, либо ты узнаешь какие-то мелочи и сплетни.

Заключительное слово , Владимир Орлов :
Я хочу вас всех поблагодарить, не ожидал, что будет такое количество вопросов, некоторые из них серьезные и в точку. Не знаю, какова степень их участия в решении судьбы этой самой премии, но хорошо бы, чтобы читатели моих книг тоже имели какое-то влияние на решение.

Мнение участников конференции может не совпадать с позицией редакции

Спикеры

  • Владимир ОрловПисатель-прозаик, сценарист